Наша газета продолжает публиковать главы из книги Олега Холщевникова, «Осколки фронтовой памяти».
«ЛЕЙСЯ, ПЕСНЯ» И ВОИНСКАЯ ДОБЛЕСТЬ
Ансамбль «Лейся, песня» начал выезжать с концертами на Донбасс еще с 2014 года. Музыканты выступали перед жителями Донецка и других городов Донбасса.
В 2016 году, по приглашению Иосифа Давыдовича Кобзона, в качестве почётных гостей, коллектив принял участие в авторском фестивале-конкурсе «Я люблю тебя, жизнь!»
Как-то Иосиф Давыдович позвонил вечером Евгению Красножену и пригласил ансамбль на фестиваль в Донецке. Артисты, не раздумывая дали своё согласие. После этого довольно часто артисты ВИА «Лейся, песня» дают концерты на Донбассе в Запорожской и Херсонской областях. А с момента начала специальной военной операции, ансамбль выступает перед бойцами Российской армии. Как-то в далеком 2016 году артистов ВИА «Лейся, песня» пригласили выступить в Киеве…
Год 2019-й. Москва. Февральская слякоть, тревожные новости с Украины, которые уже стали привычным фоном, но от этого не менее гнетущим. Наш вокально-инструментальный ансамбль «Лейся, песня» всегда был больше, чем просто музыканты. Мы воспеваем семейные ценности, поём о дружбе, о Родине, о том, что связывает и объединяет людей поверх политики. И когда от наших товарищей из Киева, тех, кто верит в то, что мы по сути – один народ, пришло приглашение – выступить, поддержать, просто быть рядом – мы не могли отказаться. Это было не просто гастрольное предложение. Это был долг. Как перед зрителями, так и перед совестью.
Но как доехать? Самолёты уже не летали. Отправились на ЖД вокзал «Киевский» У касс к нам подошёл мужчина, предложил свои услуги перевозки. Комфортабельный микроавтобус, водитель-частник, который регулярно курсирует по маршруту Москва-Киев. «У меня всё схвачено, сейчас на украинской границе мои знакомые в смене, всё порешаем», – бодро заявил он басистым голосом. Его уверенность нас успокоила. Нас было четверо: я -Евгений Красножен, и легенды ВИА «Лейся, песня» – Владимир Калмыков, Анатолий Мешаев и Владимир Ефименко. Мест пять. «Ждем еще одного пассажира, тогда и двинем», – сказал шофёр.
Этим пятым оказался он – Рик. Молодой, лет двадцати пяти, американец с рюкзаком за плечами. Он плохо говорил по-русски, общались ломаным английским.
«Зачем в Киев, Рик?» – спросил я его, когда мы, наконец, выдвинулись в час дня, покидая промозглую московскую окраину.
«Just travelling. I want to see real Ukraine, real Russia. Behind the news» (Просто путешествую. Я хочу увидеть настоящую Украину, настоящую Россию. За новостями. И ещё добавил – что в Москве самая дешёвая стоматология) – ответил он, улыбаясь. За новостями. Ирония этой фразы откроется нам позже.
Дорога была долгой, напряженной. Мы говорили о предстоящем концерте, репетировали новые аранжировки «про себя», шутили, но смех был нервным. За окном мелькали огни родных городов, потом пейзаж стал более пустынным, сумеречным. К десяти вечера мы подъехали к российскому пограничному пункту.
Российские пограничники смотрели на нас, как на пришельцев: четверо подозрительно артистичных на вид мужчин с чехлами от инструментов и молодой американец. Документы проверяли дольше обычного, перешёптывались, куда-то звонили. Но в конце концов развели руками: «Ваше право. Проезжайте». Их взгляд говорил: «Туда не нужно ехать. Плохая идея».
Мы проехали нейтральную полосу, и впереди, освещенная яркими, почти хирургическими лампами, возникла украинская застава. Вот здесь и началось наше приключение.
С Риком всё было просто. Молодая пограничница в камуфляже, вооружённая «до зубов» зашла в автобус, увидев американский паспорт, буквально расцвела. Хлопнула Рика по плечу: «Ты наш – Натовский», «Welcome! NATO is friend! Good!» оставайся на месте, а вы, и показывает на нас пальцем – ты, ты, ты и ты, за мной, на выход, с вещами. Рик смущенно кивнул нам, забрал свой паспорт. Водитель автобуса прижал голову к плечам и уткнулся вперёд. Да, подумалось мне – решала. А ведь его мнимые услуги обошлись нам не дёшево. Выйдя из автобуса нас окружили вооружённые украинские пограничники.
«Документы? Все вышли? Вещи с собой?» Команды отдавались отрывисто, холодно. Нас построили и под конвоем повели не в здание для досмотра, а куда-то в бок. В помещение, похожее на настоящую камеру, как показывают в сводках ТВ. Камера. Настоящая камера. Серая, облупившаяся штукатурка, деревянная скамья вдоль стены, зарешеченное грязное окно и одна лампочка под потолком в защитной решетке. Тусклый, желтый свет, который не освещает, а подчеркивает мрак.
«Ждать», – бросил пограничник и захлопнул дверь. Тяжелый щелчок замка прозвучал, как выстрел. Мы переглянулись. Владимир Калмыков, всегда самый веселый, попытался пошутить: «Ну что, начало гастролей впечатляет» … Но шутка повисла в тяжёлом, пыльном воздухе. Так мы просидели больше часа в гробовой тишине, прислушиваясь к шагам за дверью.
Потом дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла Она. Та самая девушка-тетка, старший лейтенант пограничной службы Украины. Мужеподобная, массивная, с лицом, на котором застыло выражение холодного презрения. На ремне – кобура, наручники, резиновая палка. На левой груди – жетон с трезубцем. Ребенок 90-х, откуда ей знать какие песни, и общая история нас объединяют. Она окинула нас оценивающим, медленным взглядом, будто рассматривала скот на рынке.
«Ну ШО, сидите тут?» – её голос был хриплым, резким. – «Чого вы, москали, сюда прётеся? Хто вас сюды звав?»
Я встал, стараясь держаться спокойно. «Мы музыканты. Вокально инструментальный ансамбль «Лейся, песня». Едем в Киев на концерт. У нас приглашение»…
Она округлила глаза, будто услышала не речь, а мычание. «Музиканти…» – с издевкой протянула она и резко добавила — «Сюды можно въезжаты тильки за трупамы ваших родственников, сепаров». Не исключено шо и за вамы приедуть родственники, а за ними и ещё те, кто не побоится и будэ в здравии забрать ваши трупыки. Её взгляд скользнул по нашим лицам, по одежде, будто ища что-то. – «Ну усё, вам капець, москалики».
Она развернулась и вышла, снова щёлкнув замком. Слово «капец» прозвучало, как приговор. В камере воцарилась ледяная тишина. Анатолий Викторович, наш художественный руководитель ВИА «Лейся, песня», тихо спросил: «Женя, что это значит? Они что, нас арестуют?». Я не знал, что ответить, но сказал –«думаю, что нет». Шли минуты. Они растягивались в часы. Нас не кормили, не поили, не давали никаких объяснений. Мы сидели в этой серой коробке, и страх, холодный и липкий, начинал подбираться к горлу. Мысли метались: «А что, если правда? А что, если по какой-то надуманной статье? Наши выступления в Крыму после его воссоединения с большой Родиной по итогам референдума… Концерты для жителей Донбасса» … Это ожидание было пыткой. Четыре часа. Каждая секунда отдавалась гулким эхом в тишине.
И вот – новый звук. Быстрые, уверенные шаги. Дверь распахнулась не с грубым толчком, а резко, но без злобы. В камеру вошёл другой пограничник, лет пятидесяти восьми, в идеально отглаженной форме, с пронзительными, очень умными и уставшими глазами. В его руках была стопка наших паспортов. Он не смотрел на нас с ненавистью. Он смотрел с.… сожалением и недоумением. Он явно был – наш – советский, который вырос и воспитывался в любви к Родине и многонациональным народам СССР, бережного отношения к ценностям с чётким понимание значения слов – дружба и товарищи.
На чистейшем русском языке, без тени акцента, он тихо, но очень четко спросил: «Вы в своем уме? Сюда приехать?»
Он подошёл ближе, и я увидел, как его пальцы нервно перебирают уголки наших паспортов. — Вы же неоднократно выступали в Крыму. Вы давали концерты на территории так называемой «ЛДНР». — Вы выступали на одной сцене с Иосифом Кобзоном, который внесен у нас в список врагов государства. Ваши фамилии на интернет-портале «Миротворец» (признан экстремистским и запрещен на территории России). — Вы понимаете, что вам за это «светит?». — Вы в украинскую тюрьму захотели?»
Его слова падали, как удары молота. Я чувствовал, как всё вокруг сужалось. За спиной услышал сдавленный выдох кого-то из ребят. — Мы… просто музыканты, – мои губы внезапно стали ватными. – Мы поём песни о мире.
— Мы приехали, чтобы поддержать людей, которые, как и мы считают, что мы один народ. У нас культурная миссия…
– «Культурная миссия», – перебил он меня, качая головой. Его взгляд стал жёстче.
– Вам сейчас не до миссий. Считайте, что вам сегодня невероятно повезло. — Почему – не спрашивайте. — Наверное, звёзды так сошлись».
Он сделал паузу, впиваясь в нас глазами, желая донести каждое слово. — У вас есть пять минут. Ровно. Чтобы я вас не видел на территории погранзаставы. Вы уходите туда, откуда приехали. В нейтральную зону. И не дай Бог снова появитесь здесь».
Он протянул мне стопку паспортов. Его пальцы на мгновение задержались, будто он хотел что-то добавить, — но лишь сжал губы. Я схватил документы. «Ребята, быстро! Всё хватаем!» – крикнул я. Мы, как ошпаренные, выскочили из камеры, через помещение заставы и – на улицу. Холодный ночной воздух обжёг легкие. Мы бежали, спотыкаясь, по темной асфальтовой ленте нейтральной полосы, назад, в сторону России. Мы знали, что пеший переход запрещён, но позади была мнимая «тюрьма», и этот страх гнал нас вперёд.
Шли быстро, почти бежали, оглядываясь. Каждую секунду ждали окрика, выстрела в воздух. Но сзади была только темнота и тишина, и лишь собаки подгоняли нас своим лаем. Пройдя примерно полтора километра, мы увидели их – родные, такие знакомые и такие прекрасные в тот момент огни российской заставы. Облегчение ударило в голову, как хмель.
Но радость была преждевременной. Наши пограничники, увидев четыре тёмных силуэтов, появляющихся из запретной зоны со стороны Украины в кромешной тьме, пришли в полную боевую готовность. Резкая команда: «Стой! Стрелять буду!» – и луч прожектора, ослепивший нас.
«Свои! Мы свои! Музыканты! Нас не пустили!» – закричал я, поднимая руки. Но смена погранзаставы сменилась и на нас смотрели подозрительно.
Дальше были долгие, муторные разбирательства. Нас разделили, опрашивали по одному, сверяли показания. Оперативники с непроницаемыми лицами задавали одни и те же вопросы: кто, куда, зачем, почему пешком, что произошло. Звонили в Москву, проверяли наши биографии, концертную деятельность. Я видел, как старший смены, пожилой майор с обветренным лицом, докладывал по телефону: «Нет, не ДРГ. Музыканты, подтверждается. Я их лично видел по телевизору. Их действительно развернули на украинской стороне… Да, с угрозами…»
Напряжение наших медленно таяло, сменяясь на странную смесь жалости и досады. «Ну, герои!» – сказал наконец майор, выводя нас к выходу. – Вам сильно повезло. Там сейчас… другие порядки. Больше туда ни-ни. Катайтесь лучше по России».
Мы вышли на российскую землю уже под утро. Стоял предрассветный сизый холод. Мы молча смотрели друг на друга – усталые, помятые, но бесконечно счастливые просто быть здесь, на этой, нашей стороне границы. Выступление в Киеве не состоялся. Но мы отыграли на тот момент самый важный «концерт» в своей жизни – концерт выживания. И мелодия его была леденящей, тревожной и навсегда врезалась в память. А главную скрипку в это концерте сыграл пятидесятивосьмилетний офицер Украины, родившийся в СССР.
Рик, тот самый американец, наверное, в тот момент уже спал в киевской гостинице, «изучая реальную Украину». А наша «украинская реальность» оказалась серой камерой на границе и глазами пограничника, который сказал: «Считайте, что вам повезло». С тех пор я уверен, что на территории Украины есть ещё наши люди, которые ждут прихода Большой Родины России.
От автора
Творчество ВИА «Лейся, песня» из символа ностальгии превращается в символ стойкости прямой, живой связи времён. Каждый концерт – не эпизод в гастрольном графике, а главное событие в их биографии. Это переводит их из статуса просто артистов, в статус актуальных участников общей судьбы, что психологически омолаживает и заряжает энергией, несмотря на смертельную усталость и риск.
Их поведение – это модель осмысленного героизма гражданских и патриотов. Они нашли точку, где личная история, профессиональное призвание и гражданское чувство сливаются в единое целое. Это даёт музыкантам ВИА «Лейся, песня» невероятную психологическую устойчивость и превращает их миссию из добровольческой акции в экзистенциальную необходимость.
Автор — Олег Холщевников